сегодня 7 июля, четверг. Но и это пройдет... Впрочем, я лгу.


Disclaimer · Новости · Отзывы · Ссылки ·
Контакты · Добровольные пожертвования

Мой дневник

Мой дневник





Поставьте к себе на сайт баннер:

Код:
<a href="http://alokis.com" title="Алеша Локис. Запретные влечения"><img src="/Images/banner88x31a.gif" alt="Алеша Локис. Запретные влечения"></a>
еще варианты:









Мои друзья:








Белые крысы



12345678 10111213141516

9

«Стрельба по живым мишеням» ударила из моего прошлого прямо в лицо — горячей струёй, как если бы я нечаянно проткнул застарелый абсцесс, ковыряясь в болезненно зудящих завалах памяти беспристрастным консервным ножом, — она брызнула и разлилась, источая тревожный запах серозного гноя: неужели это все про меня? Нет, невозможно. Это про какого-то другого юношу, индивидуума с иными свойствами — это про Лёшу!

Так ты же и был этим Лёшей, — вкрадчиво шептала через слуховое окно главная свидетельница обвинения, моя собственная память, вздымая чердачную пыль. — Ты, ты, ты. Признайся. Тем более что собственный гной не так противен, — в его вкусе есть даже определенная сладость, чувствуешь? Ты был этой мелкой поганой тварью: ты думал, что граница между Тобой и Окружающим — это внешняя поверхность одежды: футболка летом и куртка зимой, — и за этой границей хоть трава не расти — разве не так?..

В какой же момент я понял, что граница между моим Я и Миром проходит не по красной линии рубашки, что я не заканчиваюсь на подошвах своих башмаков, а продолжаюсь дальше в землю, как если бы всегда был босым? Причем не просто босым, но уже проросшим вглубь! И что вдыхаемый мной дым весенних костров тоже делает меня кусочком Всего Сущего — осознавшим себя желудем, способным, быть может, вырасти и превратиться в раскидистое дерево с затейливыми ветвями? Если, конечно, повезет: Бог не выдаст, и свинья не съест…

Что никаких границ вообще нет, а есть лишь размытые поля влияния, которые пересекаются друг с другом, накладываются одно на другое и особым образом взаимодействуют: отталкиваются, притягиваются, ослабляются или усиливаются, группируются, сливаются и перетекают, меняя очертания. А формальная граница — это искусственная конструкция, условная линия на карте, изящное дополнительное построение, осуществленное хитроумным древним греком, — весьма удобное, впрочем, для организации социума, но не более того, ибо она (граница) вытекает не из смысла Жизни, а из свойств эго…

По соседскому телевизору теперь шла другая передача — про животных. «…Никого не удивишь и рассказами о собаках, приходящих на выручку человеку, — говорил голос ведущего. — А как ведут себя другие животные по отношению себе подобным? Поговорим для начала о крысах, существах, по расхожим представлениям, менее всего предрасположенных к проявлению благородных чувств. Вот какой эксперимент был поставлен в Институте высшей нервной деятельности Академии Наук.

Группу крыс обучили: чтобы получить пищу, надо нажать на рычаг. Когда они освоили это, опыт был усложнён: нажимая на рычаг, крыса всякий раз причиняла другой крысе сильную физическую боль, слышала ее писк и видела страдания последней. Едва крысам стала понятна эта связь, как большинство из них тут же перестали нажимать на рычаг — крысы готовы были терпеть голод, но не причинять боли собратьям. И лишь немногочисленная часть группы продолжала получать пищу ценою страдания других. Поведение последних исследователи квалифицировали как отклонение от нормы…»

[Некоторая часть текста удалена по требованию уполномоченной инстанции по противодействию обороту противоправного контента в сети Интернет]

…Лёшу дико возбудила история того немецкого офицера, который «любил портить девочек-подростков». Как же назывался тот роман? Уже забылось, хотя когда-то помнилось — среди ночи наизусть — как пароль тайного сообщества, членом которого он себя ощущал.

Будучи сотрудником отдела гестапо, герой романа занимался выявлением лиц, связанных с партизанским движением, и регулярно проводил допросы задержанных, включая женщин и детей, применяя при этом физические формы воздействия, или, попросту, пытки. Понятно, что советская литература не щадила фашистских извергов, обвиняя их во всех мыслимых и немыслимых злодеяниях, нередко сгущая краски и подтасовывая факты, дабы живописать врага в самом бесчеловечном свете, изображая немцев подонками, нелюдями и упырями. Нельзя, конечно, исключить, что среди представителей «высшей расы» действительно были любители «лесной земляники» и «клюквы» различной степени спелости.

Тем не менее, автор тайно любимого Лёшей романа очень осторожно обошелся со своим персонажем, подыскав для его табуированного хобби бытовой деревенский глагол «портить». Не зверски насиловать, не жестоко измываться над невинными детьми, а немножко старомодно и совсем по-домашнему — портить. Только Лёшу этой фразой как-то сразу сладко огрело по нижним чакрам: портить девочек-подростков!

Это значит… больно и сладко засаживать в узенькую щелочку свой огнедышащий меч! Этим маленьким дурочкам-недотрогам, хохотушкам, не знающим еще даже запаха мужчины! Вот она, экзотика войны — покорить врага, овладеть его землями, железными дорогами, заводами и фабриками, нефтяными скважинами и угольными шахтами, золотыми приисками и алмазными копями, но, в первую очередь, — это, разумеется, по секрету! — его большими и маленькими девочками, ибо в мирное время никто тебе этого не дозволит — под страхом тюрьмы и позора…

Лёша еще и еще раз возвращался на страницу романа и всматривался в это место — справа внизу: «…любил портить девочек-подростков». Портить неиспорченное, быть первопроходцем узеньких пещерок, измерителем неизведанных глубин! Надо отметить, что при первом прочтении этой волнующей фразы до Лёши дошел лишь один — внешний, очевидный — смысл слова «портить»: нарушать целостность биологических тканей девочки, надрывать непорочную структуру органа ее размножения, вскрывать нежную оболочку ее детской «пельменьки» — еще туго завернутой, — чтобы добраться до горячего сочного мясца. И только потом, по прошествии лет, он осознал иной, скрытый смысл этого хитроумно придуманного термина: портить не только физиологически, но, что важнее, нравственно, превращая невинное создание, не знавшее греха, в самочку — истекающую соком маленькую сучку!

Каждый возврат на означенную страницу, ставшую вскоре изрядно потертой его потными пальцами, неимоверно разжигал Лёшино воображение: как же именно тот немецкий офицер портил девочек-подростков? Как выбирал себе жертву, прохаживаясь со стеком вдоль неровной шеренги арестованных, как останавливался возле какой-нибудь мамы с дочкой, вглядываясь в их лица, — внешне сохраняя арийское хладнокровие, несмотря на бурлящую внутри энергию варвара-завоевателя, — как приподнимал детский подбородок рукой, одетой в белую лайковую перчатку, как цедил сквозь зубы что-нибудь вроде: ПАРТИЗАНЕН КИНД?.. — прикидывая в этот момент, каково на ощупь юное тельце под грубой одеждой, насколько упруг ее гладенький живот, узки бедра, малы груди…

Указав на девочку, фашист приказывал своему адъютанту привести ее после обеда на допрос, предварительно подвергнув санобработке (у нее могут быть вши!) Тот делал пометку в блокноте, и они шли дальше вдоль строя…

Допрос «дочери партизана» Лёша живописал себе в мельчайших деталях, на манер голландского художника Снайдерса, для которого буквально не было мелочей ни на переднем, ни на заднем планах.

«Девочку-подростка» приводили в специальную камеру в подвале комендатуры и приковывали наручниками к кушетке, крепко привинченной к полу. Через некоторое время, лязгнув запором двери, появлялся офицер, надменный, сытый, слегка возбужденный рюмкой коньяка и чашечкой горячего кофе.

— Миссис фрёйлен русиш партизанен кинд ест сердит? Мэдхен не хотел баньа?

Он подходил к пленнице и трепал ее по щеке, не снимая перчаток. Та отстранялась, вздрагивая.

— Не трогайте!

— О, ти ест груби кинд, — продолжал фашист. — Ти не любил папа? Ти не любил брат? Ти не имел друг? Шуле фройнд?

— Вы мне не друг, — тихо, но твердо отвечала девочка.

— Ти ест клупи кинд!— назидательно говорил он. — Ти ест груби ербост партизанен кинд! Твоя фатер пошла вальд, она хотел убит зольдатен вермахт?! Твоя фатер ест делат бомбе?! — офицер подходил почти вплотную к девочке и грубо брал ее за лицо, поднимая ей голову. — Смотрет уген! Глаза смотрет!

Несчастная с ужасом смотрела на офицера, — он был для нее настоящим чудовищем из сказки, как какой-нибудь паук-крестовик или Синяя Борода — мучитель, а возможно, и людоед.

— Твоя фатер не любил вермахт, и ти не любил вермахт! Ти ест дум кинд! Ти них либен дойчланд унд них либен вермахт! Ти ест шлехт мэдхен, ти ест бестрафен! — с этими словами фашист резким движением задирал девочке юбку, и его взору открывались бледные бедрышки — не те наполненные здоровьем загорелые ляжки арийских фройлен из баварских мужских журналов, а совсем еще детские, не вполне твердо стоящие на земле тонкие ножки маленькой косули, дрожащей под взглядом матерого хищника.

Девочка в испуге прикрывалась руками, но мужчина, румяный породистый кобель, зверея от возбуждения, орал «ХЕНДЕ ХОХ!» и бил стеком по её хрупким ладошкам…

Что привлекало немецкого офицера, предпочитавшего физически незрелых девочек полногрудым красавицам? — спрашивал я себя, вслушиваясь в доносящийся с площадки детский смех. А что привлекало в этой фразе Лёшу? — развивал я тему, вглядываясь в гордый лик юноши с железного агитплаката.

Для фашиста девочка-подросток была легкой добычей, это понятно. Но такой же легкой добычей могла стать и любая другая девушка или женщина из шеренги, — почему он обязательно выбирал невинного ребенка? Я начинал понимать: офицер шалел оттого, что он внушал неподдельный страх. Его возбуждал именно ужас в глазах девочки — вдохновлял маниакально! Власть над нею являла собой абсолют власти, сладко щекочущий неудовлетворенное эго. Вероятно, неудовлетворенность эго, называемая иначе амбициозностью, тоже связана с уровнем тестостерона в крови.

Освобождающееся Я стремится преодолеть табу, — поэтому сладок всегда запретный плод: самое лакомое — это то, что нельзя. Нельзя никому. Фашиста это, возможно, даже возвышало в собственных глазах, делало его не рядовым потребителем сексуальных удовольствий, а своего рода гурманом чувственных наслаждений, — вот чем привлекала его экзотика войны. Войны, маскирующей маниакальную жажду самоутверждения под ненавистью к врагу: надругательство над противником, будь то солдат, его женщина или его ребенок — это зер гут, это норма, если даже не подвиг. Это делали и фашисты, и делали наши — трудно сказать, кто преуспел больше…

Ну, допустим, с войной все понятно: именно она позволяла избежать ответственности за нарушение табу. А как быть с Лёшей, сидящим в моем собственном прошлом нагноившейся занозой? «Не ссы, никто не узнает»… Никто не узнает про расстрелянных крысят. Знаем только мы двое — он и я...

[Некоторая часть текста удалена по требованию уполномоченной инстанции по противодействию обороту противоправного контента в сети Интернет]


Через нарушение запрета человек может стать свободнее, да. Просто большинство людей категорически отрицают наличие у них запретных желаний. Они называются «хорошо воспитанными»: воспитание — это и есть обламывание того, что мешает устроиться среди себе подобных — других «хорошо воспитанных». Вот молодой человек с плаката — как раз и есть такой, хорошо воспитанный. Почему я ненавижу его? Потому, что он есть ложь: при первом удобном случае он изнасилует и убьет — дайте только войну!

…Иногда мне снился горбун. На нем была черная эсэсовская форма с белыми значками в виде черепов, скрещенных костей, сдвоенных молний — устрашающая высоковольтная символика: ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ! НЕ ПОДХОДИ, УБЬЕТ! — он был откровенно жутковат и даже отчасти карикатурен с преувеличенно крючковатым носом и паучьими руками, казавшимися таковыми за счет длинных полированных ногтей, заточенных нарочито кровожадно.

Горбун пытал Цоя, привязанного гитарными струнами к каменному столбу, — настоящего живого Виктора Цоя, примотанного к памятнику самому себе, монументу, установленному на Богословском кладбище. Горбун брызгал слюной — он кричал что-то на ломаном русском, непонятное, но злое: «ТИ ПЕТ ПАРТИЗАНЕН КИНДЕР! ТИ НИХ ЛИБЕН ДОЙЧЛАНД УНД НИХ ЛИБЕН ВЕРМАХТ! ТИ ЕСТ ГРУБИ ЕРБОСТ ПАРТИЗАНЕН КИНД! ТИ ЕСТ ШЛЕХТ ДИХТЕР, ТИ ЕСТ БЕСТРАФЕН! СМОТРЕТ УГЕН! ГЛАЗА СМОТРЕТ!»

А Цой стоял, как скала, если не сказать, как рок, улыбаясь ясными детскими глазами — он смотрел поверх всего, на далекую линию горизонта. Он знал, что умрет под пытками, — его вены кровоточили, надрезанные туго натянутыми струнами, которые горбун подтягивал посредством мощной червячной передачи, похожей на большие слесарные тиски. При каждом повороте зловеще лязгающего рычага металл все сильнее впивался в тело, и струйки крови весело стекали на зеленую траву, где тут же впитывались в землю — как в губку.

Из условия задачи я точно знал, что рано или поздно настанет и мой черед, — Цой просто стоит выше меня в этом пыточном списке, но он не один, нас много, привязанных к каменным столбам вдоль аллеи кладбища, по которой палач прохаживается, то отдаляясь, то приближаясь, поигрывая стеком, как будто мы все тут его пленники, и из нас он добывает какие-то важные сведения, какой-то пароль или ключевую фразу, которую мне очень нужно успеть вспомнить или заново родить, пока еще есть время, и я мучительно думаю — ведь это что-то совсем простое, как реклама к пиву, например, — простое, но в то же время неожиданное…

«А НА ЧТО ТЫ ДРОЧИШЬ СВОЕ ЭГО?» — приходит мне в голову, и я просыпаюсь.

Только потом, по здравому размышлению, я догадываюсь, что, быть может, эго — это и есть кровь, красная-красная кровь, вытекающая из наших вен и напитывающая землю. «УДОБРИ СОБОЙ ПОЧВУ — СДЕЛАЙ МИР СВОБОДНЕЕ!» — формулирую я. И иду умываться…


12345678 10111213141516

Disclaimer · Новости · Отзывы · Ссылки · Контакты · Добровольные пожертвования
Митя и Даша · Последняя жизнь · Чепухокку · Электрошок · Пазлы · Процедурная · Божья коровка · Лолка · Доля ангела · Эффект бабочки · Эбена маты · Андрей Тертый. Рождество · Хаус оф дед · Поцелуй Родена · Белые крысы · Маслята · Смайлики · Три смерти · Ехал поезд запоздалый · Гиперболоид инженера Яина · Стилофилия · Школьный роман · Родинка · Лихорадка Эбола · Красненькое оконце · Версия Дельшота · Смертное ложе любви · Bagni Publici · Смерть Междометьева · Пелевин и пустота · Сладкая смерть
В оформлении использованы работы: САЛЛИ МАНН, ТРЕВОРА БРАУНА, ДЖОКА СТАРДЖЕСА, РЮКО АЗУМЫ, СИМЕНА ДЖОХАНА, МИХАЛЬ ЧЕЛБИН и других авторов, имена которых нам не известны, но мы будем признательны, если вы сообщите их в редакцию сайта.
Copyright © , 2008-2018.
При использовании текстов прямая активная ссылка на сайт обязательна.
Все права охраняются в соответствии с законодательством РФ.